ЕВРЕЙСКИЙ ПАСПОРТ
Леонид Кравцов
Дедушку Давида со стороны матери я не помню. Он погиб в 1936 году. Со своей семьёй он жил в Витебске. Белоруссии. Он был скорняком, а также строил печи для бань. Бабушка Хана работала в кондитерской. Когда пришли Советы, индивидуальная деятельность была запрещена, они уже больше не могли этим заниматься.
Бабушка со мной разговаривала на идиш, поэтому идиш я понимаю хорошо.
Бабушку, дедушку с папиной стороны я вообще не знаю. По рассказам, дедушка был в Николаевской армии кантонистом. Прослужил там 25 лет. После окончания службы, когда у него уже была своя семья, дед, как бывший кантонист, получил надел земли. И кроме того каждый год семья получала так называемый сухой паёк: картошку, сахар, муку. Фамилия дедушки была Шнайдер. Так как «шнайдер» переводится на белорусский язык «кравец», дед взял себе фамилию Кравцов. У дедушки было 12 детей. Жили они под Витебском, в Лётцах. Бабушка была учительницей в еврейской школе. Когда началась Вторая мировая война, и немцы оккупировали Белоруссию, некоторые из местного населения всячески пособничали немцам. И вот один из них (он был бывшим учеником бабушки), переодевшись в форму немецкого полицейского, запорол мою бабушку вилами...
Старшая папина сестра жила в Ленинграде. Но как раз в то лето она со своим трёхлетним сыном отдыхали в Белоруссии. Когда пришли местные крестьяне громить их дом, она успела спрятаться в ригу, это помещение для хранения сена. Так они спаслись. После этого тётя с сыном ушла к партизанам...
До 1940 года у евреев Белоруссии была активная еврейская жизнь: работали Еврейский сельскохозяйственный техникум, Еврейская школа, Еврейский народный суд. Обучение и в техникуме, и в школе велось на идиш. Отец и мать учились в этом техникуме, там они и познакомились. Маму звали Бася. Так как у мамы было хорошее образование, её пригласили работать в Еврейский народный суд. Она работала секретарём. После техникума отец заочно закончил военную сельскохозяйственную академию в Москве. В 1940 году решением советского правительства язык идиш стал запрещён, суд закрыли, мама осталась без работы.
Когда началась война, мне было 6 месяцев. Как мне рассказывали, в эвакуацию наша семья поехала в товарном вагоне. Такие вагоны тогда называли телятники, так как в них перевозили скот. Поезд направился в сторону Тамбова. По дороге поезд несколько раз бомбили... многие на ходу прыгали из поезда.., самолёт начал бомбить по выпрыгнувшим из поезда.... Наша семья осталась в поезде... Когда это место проскочили, мама рассказывала, как они постелили на пол газету, наклонили голову, и из головы начали сыпаться вши... Когда на второй день посмотрели, головы были чистые, никаких вшей не было... Это случилось, очевидно, от страха... Когда доехали до Тамбова, там вышли. И в этом же поезде стоявшая в Тамбове воинская часть поехала назад на Запад, на фронт. Так как у мамы была специальность агронома, ей предложили работать в совхозе. Нас поселили в домик при церкви. Отец воевал на фронте, был контужен, попал в госпиталь, случайно, тоже в Тамбов. При военкомате вывешивали списки всех военнослужащих, стоявших тогда в Тамбове. Мама, как чувствовала, всё время приходила и просматривала эти списки. Так мама нашла по спискам своего мужа.
Мой отец Самуил Моисеевич был офицером. После выздоровления его направили в Горьковскую область, и он забрал нас с собой. Там была воинская часть по поставке еды для армии. Потом отца перевели в Туркменскую ССР, затем - в Новосибирск. Так мы и переезжали за отцом с места на место туда, где он служил... Поэтому детства у меня так и не было. Я учился в 14(!) школах. Помню школу в Туркмении. Мне было тогда где-то 13-14 лет, захожу в класс, учитель туркменского языка «приветствует» меня: «О, ещё не все в Палестину уехали!» И мальчишки в Туркмении всё время меня «жидовская рожа» обзывали... Отец служил начальником части. Помню, как отец рассказывал, что его начальник, полковник, сказал: «Самуил Моисеевич, забудь своё имя-отчество, ты - Семён Михалыч, ты же знаешь, евреи - не в почёте». Когда отец демобилизовался, мы вернулись в Белоруссию. В Витебске после войны осталось всего 118 (!) человек из 70 тысяч... Был а грейсер цурес... Никакой еврейской жизни в Витебске не было. До 1991 года вообще не было синагоги. Потом стали собираться для молитвы на квартире одного еврея. Когда я потом приезжал в отпуск к родителям, то тоже туда приходил. До сих пор в Витебске нет раввина. До армии я закончил в Витебске электро-техническое училище. После училища служил в армии в Таллинне, был радио-телефонистом.
Еврейской жизни в детстве, юности у меня не было, она появилась только в Таллинне. Когда я служил в армии в Таллинне, первое, что я сделал в свой первый выходной, пытался найти, где в Таллинне находится синагога. Гуляю по городу, вижу, еврей идёт по улице. Подхожу, спрашиваю:
• А ид?
• А ид.
• А здесь есть синагога?
• Зачем тебе синагога?
• Ну как же, я хочу прийти, я же еврей!
Ответы были всякие. Например, что атеист, не ходит в синагогу... или "я - член партии"... Так я подходил к нескольким людям на улице. Наконец я нашёл одного еврея, он работал часовщиком. Смотрю, с таким большим носом может только еврей ремонтировать часы:) И у него я спросил, где в Таллинне синагога. Он, оглядываясь, говорит: «Ладно, приходи завтра, я подумаю...» Это было где-то середина 60-х годов двадцатого века. Так в Таллинне я начал ходить в синагогу, встречался с евреями...
После демобилизации из армии я вернулся в Витебск. Но там никакой перспективы на будущее для себя не видел. Вернулся опять в Таллинн. Работал на заводе «Двигатель». Когда начались конфликты на Ближнем Востоке, на работе начались всякие проверки-перепроверки... Помню, что после того, как первый раз был в синагоге на Магдалена, на следующий день меня вызвал начальник отдела завода. Вопросы были такие: «Зачем ходил? Что там потерял в сионистском центре?..»
В то время в Советском Союзе во всех больших городах среди евреев усилился интерес к еврейской истории и культуре. Стали создаваться группы, где начали изучать иврит, историю еврейского народа. Ввиду почти полного отсутствия соответствующей литературы, этот интерес дал толчок еврейскому самиздату. Комитет государственной безопасности СССР очень внимательно следил за всякой антисоветской деятельностью. Так как Таллинн - портовый город, и в городе часто гуляли моряки, иностранцы, в КГБ очень боялись, что они могут привозить нелегальную литературу. В 1970 году в ленинградском аэропорту была задержана группа евреев, планировавших без оружия предпринять попытку угона самолета в Израиль. На фоне "Самолетного дела" КГБ приступил к разгрому сионистского подполья по всей территории Советского Союза. Наиболее массовые аресты и обыски производились в Ленинграде, Риге и Кишиневе. Но и в Таллинне после этого случая стало очень большое ужесточение со стороны КГБ. Кроме того, в связи с подготовкой к XXII летним Олимпийским играм (соревнования по Oлимпийской парусной регате проходили в Таллинне), контроль КГБ стал ещё жёстче. В результате был нанесен ощутимый удар по сионистскому движению советских евреев. Десятки активистов оказались за решеткой...
В то время я учился заочно на третьем курсе Таллиннского политехнического института, экономическом факультете. Но я был отчислен и арестован органами КГБ «за антисоветскую агитацию и сионизм в явном проявлении». Несколько лет провёл в тюрьме...
В бывшем Советском Союзе было полное отсутствие информации о том, что происходит за пределами страны, происходящее в Советском Союзе освещалось искажённо, многое замалчивалось. Для многих советских граждан "вражьи голоса", как официально называли радио Би-би-си, Голос Израиля, Свобода и другие, являлись единственным источником не только альтернативных мнений, но и фактов, в том числе и о внутренней жизни Советского Союза. Из этих источников узнавали об авариях и катастрофах, тяжких преступлениях или разногласиях в руководстве. По радио зачитывали вслух запрещённые книги, крутили джаз и рок. Слушать свободно, просто так настроиться на нужную волну, было очень сложно, так как специально на этих частотах включали заглушающий звук: шум, визг пилы и прочее. Для меня же таким источником информации было Финское радио. Каждый вечер полчаса была программа на русском языке, где всё можно было узнать. Например, там я узнавал, когда будут еврейские Праздники.
Многим людям, в том числе и евреям, которые жили в Прибалтике, было непонятно, когда тебе в лицо говорят «жидовская рожа», когда учительница в школе могла сказать, что я не такой, как другие.., то же самое можно было услышать и в Белоруссии, и в Новосибирске, и в Туркмении... Когда я приехал в Таллинн, этого всего не было! Мой пройденный путь такой тернистый, всё время вертикально, всё время вверх. Всё время нужно было держать голову очень высоко. Главное, нужно было оставаться человеком. В моём понимании, вера и национальность — это не рубашка, которую можно поменять. А пот, кровь, слёзы, которые человек пережил на своём жизненном пути, они остаются. Остаются рубцом в душе человека. Они остались рубцом в моей душе.
У меня есть хобби, мне нравится делать поделки по металлу, из дерева. Я уже сделал очень много работ, многие связаны с еврейской тематикой. Когда в 1960-ые годы в Таллинн приезжал Еврейский театр из Литвы, в конце спектакля я вынес на сцену артистам подарок - большой Маген-Давид из бронзы, который тоже изготовил сам.
____________________________
материал подготовила к публикации: Галиа Келензон
фото: Галиа Келензон