H B JP.jpg

H BARABANER.jpgВ Советском Союзе очень многие люди пытались скрыть своё еврейство. Очень многие меняли фамилии, очень многие тем или иным образом меняли паспорта. У меня этой проблемы никогда не было. Я всегда ощущал себя евреем и в хорошие времена, и в плохие. Мне очень приятно, что классик еврейской литературы, лауреат Нобелевской премии Исаак Башевис Зингер в одной из своих книг упоминает фамилию Барабанер как одного из очень известных врачей в Варшаве. Этот врач был из нашей семьи.

Может быть, не всех по именам, но уже с детства знал свои корни. Мой прадед Мойше был раввином. Жил он в маленьком белорусско-литовском местечке Дрисса, недалеко от города Полоцка. Я застал своего деда Элю, сына Мойше. Мой внук назван в честь этого деда. Отца звали Зэлик. После революции была запрещена всякая религиозная деятельность, и дед Эля уже не мог быть раввином, как его отец. Не знаю по какой причине, дед должен был скрываться. Во время гражданской войны погибла бабушка Хана, жена деда, меня назвали в её честь. Четверо детей остались, практически, сиротами... Мой отец был один из них, старшей его сестре было тогда 15 лет... В семье все говорили на идиш. Их кен а бисилэ редэн аф идиш эх. Мама была из простой еврейской семьи, из семьи Гольдиных. Маму звали Яхне, по паспорту Анна Соломоновна. У бабушки Блюмэсэйнэ, маминой мамы, я был любимчиком. Отец мамы умер очень рано. И бабушка осталась вдовой. 8 детей остались у неё на руках. Мама была последним ребёнком. Бабушка была простая еврейская женщина, и со мной она разговаривала на смеси белорусского, русского и вставляла слова на идиш. В то время идиш я не очень понимал. От неё я впервые узнал, что такое хала, булбэладкес, цимэс и многое другое. Бабушка умерла до 1940 года, до того, как пришли немцы. Вся её семья, кто остался в Белоруссии, - все были уничтожены... Помню, как мама после смерти бабушки каждый год отмечала Йор-цайт. Мой отец в то суровое время самоучкой закончил среднюю школу. После школы он учился в Первой советской партийной школе в Витебске, закончил её и после этого стал работать преподавателем в еврейской школе в городе Полоцк. Там, кстати, он познакомился с моей мамой. Потом отец решил стать военным, он стал курсантом Ульяновского бронетанкового училища. В Ульяновск родители поехали вместе. Там отец заболел малярией, был демобилизован. И отец с мамой решили переехать в Ленинград.

В Ленинграде мы жили на Лиговке. Это был рабочий район, который считался бандитским, криминальным. В этом районе довольно важную роль играла сила, кулак. И когда меня первый раз в школе кто-то назвал жидом, я вступил в драку, хотя парень был сильнее меня. Я очень рано понял, что должен быть сильным. После этого начал заниматься боксом. В боксе достиг больших успехов. И в школе все знали, что меня лучше не задевать - я на это очень резко и сильно реагирую.

Когда началась война, мне было 8 лет. В том году я должен был пойти в школу... Моей сестрёнке в это время был годик. Маме - 26. Началась блокада Ленинграда... голодовка... Сейчас даже не представляю те усилия, которые прилагала мама, чтобы где-то что-то из вещей продать и нас накормить. У нас дома была большая библиотека. И чтобы как-то отопить комнату, была поставлена буржуйка, такая печечка, сделанная из трубы, и какое-то время мы жгли книги... Где-то маме удалось своё обручальное кольцо выменять на несколько плиток столярного клея, который она потом нам варила. Я помню, как у меня всё болело внутри после этого варева... В это время на одного человека давали 125 грамм хлеба, и мама даже от этого своего кусочка отламывала мне и сестрёнке... Зимой 1942 года в марте у мамы началась дистрофия, она слегла... Мне в это время было уже почти 9 лет, и я должен был взять на себя ответственность за всю семью. Я ходил за хлебом по этим карточкам.., видел трупы, лежащие на улицах... Я помню, как бомбили, и у нас уже ни у кого не было сил спуститься в бомбоубежище... и мамины причитания: «Готэньке... Готэньке... Готэньке...»...

С самого детства я очень много знал от отца и от мамы о своём еврейском происхождении. У нас всегда в доме были еврейские книги, старые и новые. Папа рассказывал о многих еврейских обычаях и Традициях. И я многое знаю и помню до сих пор. Знал с детства, что я еврей, знал еврейскую среду. До войны мы ездили с мамой каждый год в Полоцк, где жили мамина семья и её родственники. А после войны родственники, те, кто выжили, вернувшись из эвакуации, оказались в Литве, в Вильнюсе. И каждый год на каникулы я ездил к ним. Поэтому общался не только в ленинградской, более интернациональной среде, но и в сугубо еврейской среде в Вильнюсе. Тогда я понял, что есть две разновидности евреев: эмансипированные, это в Ленинграде, где жила наша семья, и, в какой-то степени, местечковые - в Литве, Белоруссии. Да и в Литве замечал две группы евреев. Это местные, которые жили и до войны там и выжили, их называли литваками, и были приезжие евреи. Я видел очень большую разницу между ними. Видел, как евреи даже в будние дни по улице всегда ходили в шапке. Не в кипе, а именно в шапке. Я видел идэн мит дэм борд, евреев с бородами, раньше таких видел только в книгах. Со временем эта разница стала скрадываться. В Вильнюсе я первый раз видел миньян, когда 10 человек собирались на квартире у одного из моих родственников. Для меня еврейство само по себе было всегда интересным, это было связано с тем, что много об этом мне рассказывал отец.

Мой отец по образованию историк, философ. Долгое время он работал в Ленинградской военно-морской медицинской академии, где преподавал философию. Он был полковник, профессор. Хотя мой отец состоял в Партии, он никогда не забывал, что он — еврей. О еврейских Праздниках я знал от папы. Один раз в год на Йом кипур отец снимал свою военную форму, одевал гражданскую одежду и шёл в синагогу. Когда я стал постарше, он меня брал с собой. Я знал уже в то время, что такое Кол-Нидре (כל נדרי — «все обеты») — молитва, читаемая в синагоге в начале вечерней службы Йом-Кипура. От дедушки я совершенно чётко знал, что надо поминать умерших и что надо зажигать в этот день свечу. С детства помню, хотя тогда не очень понимал это, как отец мне говорил, что в субботу надо больше читать и думать. Я знал о филактериях, о том, что завязывается тфилин на лбу, знал, что такое мезуза. У нас в доме не было мезузы, но я знал, что в каждом еврейском доме раньше висели мезузы. Знал, что мезуза вешается не прямо, а чуть-чуть с наклоном. Я очень рано услышал от папы о еврейских писателях Шолом Алейхем, Мэндэлэ Мойхер-Сфорим и других. Когда я читал эти книги о еврейской жизни, то вспоминал, что мама или папа об этом уже рассказывали.

Дома у нас была еврейская кухня. Мама никогда ничего не готовила на свинине. Дома часто была фаршированная рыба. Я даже некоторые блюда так и называл по-еврейски: гехактэр лэбэр, тэйгелах, гефилтэ фиш... С детства я знал «ханука гелт». Мне рассказывали, что это такое, и помню, как однажды спросил у папы: «А где мои ханука гелт?» И папа достал такую большую ассигнацию, по-моему, это было 30 рублей, и дал мне.

У мамы был великолепный голос, она знала очень много народных еврейских песен и часто их напевала. Иногда и я пою мамины песни, которые с детства мне запомнились. Вот, например, одна из них:

Шлуф же шойн, майн ингелэ, майн клэйнер,
Ди эйгелэх, ди шварцинке мах цу,
А ингелэ, вуз от шойн але цэйндэлэх,
Миз нох ди мамэ зинген ай-лю-лю?

А ингел э , вуз от шойн але цэйнделэх ,
Ун
вэт мит мазл балд ин хэйдер гейн,
У
н лэрнен вэт э р Хумэш ун Г емор э,
Зол
вэйнен , вэн ди мам э вигт им э йн?

А ингеле, вуз лэрнт шойн Геморэ,
От штэйт дер татэ, квэлт ун херт зих цу,
А ингелэ, вуз вакст а талмид-хохэм,
Лост ганцэ нэхт ди мамэ ништ мит ру?

Ну, шлуф же шойн, майн шэйнер хусэн-бухэр,
Дэрвайл лигст ду ин вигелэ бай мир.

С'вет костн нох мир фил майнес трэрн ,
Бизванен
с'верт а менч аройс фин дир.

Я думаю, что эту колыбельную пела каждая идишэ мама своим маленьким сыновьям, поэтому хочу привести и перевод песни:

Усни же, мой сыночек, мой маленький,
Глазки чёрненькие закрывай,
Мальчику, у которого уже все зубки,
Должна ли ещё мама петь ай-лю-ли?

Мальчик, у которого уже все зубки,
И который,
в добрый час, с коро в хедэр пойдёт
И
будет учить Хумаш и Гемара
Разве плачет, если мама его убаюкива ет?

Мальчик, который уже учит Гемара ,
А папа рядом стоит, слушает и радуется этому,
Мальчик, который
выраст ет знатоком Талмуда ,
И н е даёт маме всю ночь покоя?

Так усни же, мой красивый жених,
Пока ты ещё лежишь в колыбельке у меня .

Будет ещё стоить много моих слёз ,
Пока из тебя получится Человек.

Когда стал выходить журнал «Советише геймланд» на идиш, у нас дома он был всегда. Так как папа великолепно читал и писал на идиш, то его иногда просили сделать рецензии некоторых публикаций в этом журнале. Одно время папу приглашали в Ленинградскую публичную библиотеку имени Салтыкова-Щедрина в отдел иудаики. Там папа помогал с переводом и принимать новые поступления.

В конце сороковых-начале пятидесятых двадцатого века в СССР шёл процесс активного государственного антисемитизма. В это время я заканчивал школу и собирался поступать в университет на философский факультет. Отец меня очень отговаривал: «Всё равно тебя не примут». В те годы помимо того, что надо было сдать вступительные экзамены, надо было ещё пройти Мандатную комиссию. Что это такое? Это комиссия, которая рассматривала, по существу, твою подноготную: был ли ты на оккупированной территории, были ли у тебя репрессированные каким-либо образом родные, кто ты по национальности и так далее. И эта Мандатная комиссия выносила своё заключение, может ли этот человек, даже, если он сдал успешно экзамены, получить образование в той или иной сфере. Философия, история, социология — это были сугубо политизированные сферы. И в это время ни один, буквально, ни один человек еврейской национальности на такие факультеты не проходил. Мне казалось, что учитывая, что мой отец - профессор философии, что он - член Партии, что у меня никаких «грехов», как говорится, не было, репрессированных, к счастью, в нашем семействе тоже не было, я смогу поступить учиться. Четыре вступительных экзамена из пяти сдал великолепно, а на пятый экзамен мне просто сказали: «Вы всё равно не поступите. Есть Мандатная комиссия, и там Вы не пройдёте». Я вынужден был забрать документы и поступил в другой, Ленинградский инженерно-экономический институт. Когда я уже начал там учиться, отца из академии отчислили и перевели в Ригу, в Училище береговой обороны ВМФ. Но там к нему начались придирки... Кончилось это тем, что в конце 1952 года, начало 53-го, за несколько дней до объявления «Дела врачей», отца арестовали, а меня через несколько дней исключили из института. Причём, мне заявили, что «Вы не имеете права быть советским студентом, потому что Ваш отец — враг народа, сионист и прочее...» Слава Б-гу, что это длилось недолго, потому что в марте месяце умер Сталин, и, по-моему, 16 апреля появилось сообщение о том, что «Дело врачей» было фальсифицированно. Отца освободили, даже суда над ним не было. Но после этого папа остался инвалидом, ему тогда было 47 лет... Через несколько месяцев отец демобилизовался. Меня восстановили в институте.

После окончания учёбы я работал в Ленинграде по своей специальности. У меня было несколько командировок в Эстонию. И в 1957 году меня пригласили на работу в Эстонию. Я начал работать в тресте «Эстонсланец» теплотехником. Тогда там работал начальником отдела кадров закоренелый антисемит. Когда он узнал, что мне предложили такую высокую должность, а мне тогда было 24 года, он рвал и метал: «Что, мы не могли здесь, на месте русского найти или, в конце концов, эстонца?!» На работе у меня складывалось всё очень хорошо. Довольно быстро стал главным инженером монтажного управления. Потом меня пригласили в Таллинн на работу в проектный институт. Затем я перешёл на работу в Академию наук Эстонской ССР в институт энергетики, директором которой был Лембит Эрнстович Вайк. Он был очень честный, очень искренний человек, хороший учёный. У меня довольно хорошо шла научная карьера. Однажды директор подошёл ко мне и сказал, что хотел бы видеть меня своим заместителем по общей энергетике. В то время это была номенклатурная должность. Согласие, чтобы меня назначили на эту должность, надо было получить в двух инстанциях: в Президиуме Академии наук и в Центральном комитете Компартии Эстонии. Пройдя эти оба учреждения, Лембит Эрнстович очень обескураженный подошёл ко мне и говорит: «Вы знаете, мне сказали, что у Вас два недостатка. В одном месте мне сказали что Ваш недостаток, что Вы не эстонец, но это бы ещё ничего, а во втором месте мне сказали, что у Вас ещё больший недостаток, что Вы - еврей!» Мы посмеялись... Но мне, кстати, было очень обидно, я хотел занять это место. Но это был единственный случай, в своей работе я не ощущал антисемитского отношения к себе. С глубоким уважением вспоминаю своих коллег по Академии наук, в которой проработал почти 30 лет. Я тогда много ездил, руководил большими работами. Выезжая в командировки, я видел антисемитские выходки против моих еврейских коллег в Киеве, Москве. Но здесь, в Эстонии, если это и было, то это не находило такого выражения, которое я ощущал бы.

Я женился в 1956 году. Моя первая жена была еврейка. У нас был, я бы сказал, советский еврейский дом. Я был членом Компартии, человеком весьма активным. Но вместе с тем, то, что я - еврей, было заложено во мне с детства. Большинство наших семейных друзей были евреи: Бассель, Уманские, Гибисы, Гельбы. Шуточно или нешуточно мы отмечали еврейские Праздники. Помню, в году 1965-66 на Пурим мы поставили домашний спектакль, в котором играли некоторые наши друзья, они сейчас являются членами нашей Еврейской общины. Это Нафтолий и Ита Бассель, Гибис Алла, сейчас она живёт в Израиле. Я был режиссёром этого спектакля. У нас даже была афиша. Не менее 5-6 раз в разных таллиннских квартирах мы играли Пурим-шпиль. Это была смесь истории Эстер и истории Иосифа. Слышал, что в Таллинне на квартире собирались евреи для молитвы, но я туда не ходил. Когда на Магдалена стала функционировать синагога, то туда иногда я уже начал приходить. Я не знал, делал ли кто-то тогда, в советское время, в Таллинне мацу, но в Вильнюсе делали. Это было подпольное изготовления мацы. И в одной из таких подпольных «пекарен» работала моя родная тётя Ида. Каждый год я знал, когда Пейсах, накануне ехал в Вильнюс, и маца у нас дома была.

В жизни каждого еврея отражается вся история еврейского народа с его горестями, бедами и радостями. И, может быть, самое главное, что помогло нам, евреям, сохраниться, как целостному народу, это то, что мы умели ценить мать, отца, родных, это первое. И второе, как бы тяжело не было, мы всегда должны были работать и работали лучше, чем те, которые работали рядом с нами. Я уже говорил, что вроде бы не ощущал предвзятого отношения к себе, но каждый шажок в научной, производственной карьере давался с гораздо большими усилиями, чем кому-то другому. Я сейчас академик многих академий, почётный профессор и доктор многих университетов мира: действительный член-академик Международной академии наук высшей школы, действительный член Российской Академии естественных наук, действительный член Европейской металло-академии, действительный член-академик Международной академии биосферных наук, почётный профессор Уральского государственного экономического университета, почетный профессор Казахстанского института экономических исследований, действительный член-академик Европейской Академии торговли и член Президиума этой Академии, профессор Международной Академии туризма, Почётный доктор Санкт-Петербургского Государственного инженерно-экономического университета... Кстати, это h barabner.jpgинтересный момент. Меня ведь когда-то исключили из инженерно-экономического института, я об этом говорил, и моя мать тогда сказала: «Ты знаешь, они когда-нибудь будут гордиться, что ты учился в этом институте». И несколько лет тому назад, в 2006 году, мне приснилась мама. Как раз то, что она когда-то говорила, она во сне снова говорит: «...они будут гордиться...». Вы знаете, бывают чудеса в мире, и я тогда поверил в этот сон. И на второй день после этого сна у меня раздался телефонный звонок из Петербурга. Мне сообщили, что я избран Почётным доктором Санкт-Петербургского Государственного инженерно-экономического университета... Сейчас в этом университете на самом почётном месте висит мой портрет. Всего Почётных докторов университета 10 человек, я в их числе. Каждый награждённый на церемонии присуждения ему Почётного звания должен произнести особую, торжественную речь. И когда я выступал, то начал с того, что выступаю в том же зале, с которого меня изгнали в 1953 году...

***

У меня есть сын, который 6-7 лет прожил в Израиле. Мой внук Илья живёт в Израиле, служил в израильской армии, сейчас он учится в Тель-Авивском университете на факультете журналистики.

Я хотел бы пожелать, чтобы история еврейства была историей для каждого еврея. Мы, евреи, всегда должны быть в своей работе на высоте и в своём отношении к людям благородны. И самое главное, мне бы хотелось, чтобы долгие-долгие годы, века существовало и процветало государство Израиль!

____________

материал подготовила к публикации: Галиа Келензон

Фото: Галиа Келензон и из личного архива